Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Балтийская рапсодия

Антону Вознесенскому — книгоиздателю

Фантазер

Над Балтикой зима — неоновые зори

в морозной полумгле горят по вечерам.

Лютуют холода. Студеный ветер с моря

прохожих и собак торопит по домам.

И я включаю свет, задергиваю шторы,

завариваю чай, тот самый — «три слона»,

кладу на стол тетрадь, чернильные приборы,

для долгого письма чернильница полна.

Истертое перо скрипит в перстах, привычных

к усердному труду, и с первой же строки

усатый генерал, ругаясь неприлично,

бросает в жаркий бой отборные полки.

В портовом кабаке веселые корсары

пируют до утра, добычу поделив.

И скачут по степи казанские татары,

московского царя привычно разорив.

Чухонец наизусть читает Калевалу

безбровым малышам, сидящим у костра.

Струится свет луны над Балтикой усталой,

над сонною Невой и городом Петра.

И в комнате моей, по всяким меркам скромной,

вдруг скрипки запоют, и выйдут на паркет

вельможные мужи, на дам взирая томно,

и ловко, как в кино, станцуют менуэт.

И выплывут на свет прелестницы и стервы,

прошествует поэт — гордец, бретер и сноб,

хихикнет скоморох, играющий на нервах

уставших от острот блистательных особ.

Торопятся в сюжет интриги, сплетни, слухи,

герои и рабы, шпионы и плуты,

развратные цари и царственные шлюхи,

опальные попы и мудрые шуты.

Усердное стило скрипит о славных битвах,

о древних городах, купцах и моряках,

о праведных женах и воинах убитых,

о мертвых и живых, о ближних и врагах.

Я растворяюсь в них — изысканных и грубых,

заботливых и злых, нескромных и святых.

Сквозь сжатые до слез и от восторга зубы

молюсь о них в ночи, как о друзьях своих.

Украдкой хлопоча о скудном пропитании,

сокровища таю за внешней нищетой

и обхожусь в быту серебряным молчанием,

чтоб уберечь от лжи мой голос золотой.

И в келью превратив свой дом воображением,

как инок одинок — у Бога на виду,

особый счет делам, поступкам и свершениям

героев грез моих, как летопись веду.

Зима над Балтикой

Ты пишешь мне, мой друг, что времена лихие

настали для тебя: бесчинствуют враги

и прячутся друзья, их голоса глухие

едва слышны тебе сквозь пелену пурги.

Ты пишешь мне, что слаб и духом и душою,

что веры больше нет ни в Бога, ни в людей,

что кажется тебе нелепой и смешною

стареющая плоть, и ты враждуешь с ней.

Над Балтикой — зима. Меж белыми холмами

бумажною ладьей, закованной во льдах,

скрипит твоя душа, отцветшими словами

трепещет выдох твой на высохших устах.

Снега не растопить горючими слезами,

тем паче, что в глазах ни слез, ни боли нет,

и голову твою седыми волосами,

как тернием сухим, украсил пустоцвет.

Когда-то ты владел проникновенной речью,

глаголом жег сердца, наречием — умы,

в поступках и словах был строг и безупречен,

почти как мы, но — и не так, как мы.

Ты ближнего любил, ты верил непременно

торжественным речам, благословлял врагов,

по вотчинам чужим скитался вдохновенно

и бег свой завершил у наших берегов.

Ты город основал, задумал порт и верфи,

измученным друзьям устроил теплый дом,

и в гавань тихую ты верных и неверных

манил в глухой ночи надежным маяком.

В одежде и в быту ты обходился малым,

лишения сносил с улыбкой — c’est la vie,

сочувствие блудниц в потоке лжи усталой

нередко принимал за клятву на крови.

Но искушенный мир, в который ты сорвался

с небес задумчивых — наивен и крылат,

в твоей любви к нему и в жертве не нуждался,

и ты теперь — забыт, и даже не распят.

Ты не смотри в окно, где строит бастионы

святая детвора из снега и мечты,

твоя мечта — мертва, и в городе — шпионы,

и пуст твой арсенал, и взорваны мосты.

Давно погас маяк и гавань опустела,

разграблены дворцы и храмы сожжены,

слоняется шпана по улицам без дела

и губит всех подряд — раздолье для шпаны!

И пеплом занесло развалины столицы

империи любви. Увы, проигран бой.

Полночная луна ехидно серебрится

над городом — она смеется над тобой.

Горит, горит твоя разрушенная крепость,

защитники бегут, не чуя ног своих,

любому вожаку они поверят слепо

под плетью и за то, что он накормит их.

Мы жаждали не слов, мы ждали изобилия:

ты был обязан камни в брашно превращать,

ты прозябал в любви, а мы любили силу,

ты жертвовал собой, а мы — хотели жрать.

Теперь же ты изгой, и голос твой бесплоден,

и мечется народ — свободой обуян,

и пусть ему не впрок желанная свобода,

зато теперь он сыт и беспробудно пьян.

Ты пишешь, что метут над Балтикой метели,

что ты давно отвык от хлеба и вина,

что суток только шесть теперь в твоей неделе,

и все они — среда, и что тебе — хана.

Взморье

У моря — на краю ливонского пространства,

где плачут корабли в порту, а воздух — сер,

где шпили и кресты соборов христианских

и строги и стройны — на западный манер,

где трудно быть собой, где снятся как впервые

заученные сны, где хочется любить —

у моря, где всегда молчат сторожевые

рефлексы и легко невежею прослыть,

где русские слова и русский дух — вне строя

чужого языка и чуждых нам химер,

где дамы и дома заморского покроя —

иного бытия мучительный пример

для скифа-степняка, для варвара, мужлана

в штанах и с бородой, и — голодом в очах;

у моря — где звенят граненые стаканы,

и старые друзья пируют при свечах:

там томная волна камням щекочет нервы,

и берег янтарем сияет по утру,

там — то ли рыбаки, то ли жрецы Минервы,

неспешно чинят сеть у моря — на ветру,

там чайки спор ведут, волнам и ветру вторя,

их спор замысловат, но главный смысл в том,

что постоянства нет, не может быть — у моря

и в лучшем из миров, в котором мы живем,

что невозможно здесь сердец соединение,

что души, словно две заблудшие строки,

сольются лишь на миг, когда душебиение

внезапно совпадет с движением руки

у моря под луной — дай Бог его окончить,

опередив скупой и будничный рассвет!

Прибрежная страна становится всё тоньше,

а там, где горизонт, ее уж вовсе нет.