Стихи и песни Юрия Макусинского

Балтийская рапсодия

Триптих

Андрею Черных

Отшельник

Все, что живет, что движется и дышит,

подвластно мне — как дирижеру хор,

но музыку мою давно никто не слышит

в заснеженной стране: в стране моей как вор

украдкой хлопочу о скудном пропитании,

тая сокровища за внешней нищетой,

и с ближними делюсь серебряным молчанием,

чтоб уберечь от лжи мой голос золотой.

И в келью превратив свой дом — воображением,

как инок одинок — у Бога на виду,

я свой особый счет делам, словам, свершениям

героев пьес моих как летопись веду.

Я погружен в века: сюжеты, страсти, слухи,

народы, города, предатели, шуты,

достойные рабы и царственные шлюхи,

поэты и вожди, герои и скоты…

Я растворяюсь в них — величественных, грубых,

забытых, скромных, злых, развратных и святых.

Сквозь сжатые до слез и от восторга зубы

молюсь за них в ночи, как за друзей моих.

Смешались их следы на вытоптанном бреге

Истории — они бредут из века в век,

редеют их ряды в мучительном набеге

на время. На крестах — могильный черный снег.

В синодиках моих имен и дат забытых

не счесть, и я молюсь за совесть, не за страх:

о праведных женах и рыцарях убитых,

о брошенных друзьях в отверженных стихах.

Зима над Балтикой

Ты пишешь мне, мой друг, что времена лихие

настали для тебя: бесчинствуют враги

и прячутся друзья, их голоса глухие

едва слышны тебе сквозь пелену пурги.

Ты пишешь мне, что слаб и духом и душою,

что веры больше нет ни в Бога ни в людей,

что кажется тебе нелепой и смешною

стареющая плоть, и ты враждуешь с ней.

Над Балтикой — зима. Меж белыми холмами

бумажною ладьей, закованной во льдах,

скрипит твоя душа, отцветшими словами

трепещет выдох твой на высохших устах.

Снега не растопить горячими слезами,

тем паче, что в глазах ни слез ни боли нет,

и голову твою седыми волосами

почти как тернием украсил пустоцвет.

Когда-то ты владел проникновенной речью,

глаголом жег сердца, наречием — умы,

в поступках и словах был строг и безупречен,

почти как мы, но и не так как мы.

Ты ближнего любил, ты верил непременно

словам и женщинам, благословлял врагов,

по вотчинам чужим скитался вдохновенно,

и родину обрел у невских берегов.

Ты город основал, задумал порт и верфи,

измученным друзьям устроил теплый дом,

и в гавань тихую ты верных и неверных

манил в ночи надежным маяком.

В одежде и в быту ты обходился малым,

но алчен был в мечтах и требовал любви.

Правды подобие в потоке лжи усталой

ты принимал за клятву на крови.

Но искушенный мир, в который ты сорвался

с небес задумчивых — наивен и крылат,

в твоей любви и жертве не нуждался —

и ты забыт, и даже не распят.

Ты не смотри в окно, где строит бастионы

святая детвора из снега и мечты,

твоя мечта — мертва, и в городе — шпионы:

разграблен арсенал и взорваны мосты.

Давно погас маяк и гавань опустела,

разграблены дворцы и храмы сожжены,

слоняется шпана по улицам без дела

и губит всех подряд — раздолье для шпаны!

И пеплом занесло развалины столицы

империи любви. Увы, проигран бой.

Полночная луна ехидно серебрится

над городом — она смеется над тобой.

Горит, горит твоя разрушенная крепость,

защитники бегут, не чуя ног своих,

любому вожаку они поверят слепо

под плетью и за то, что он накормит их.

Мы жаждали не слов, мы ждали изобилия:

ты был обязан камни в брашно превращать,

ты прозябал в любви, а мы любили силу,

ты жертвовал собой, а мы — хотели жрать.

Теперь же ты изгой, и голос твой бесплоден,

и мечется народ — свободой обуян,

и пусть ему не впрок желанная свобода,

зато теперь он сыт и беспробудно пьян.

Ты пишешь, что метут над Балтикой метели,

что ты давно отвык от хлеба и вина,

что суток только шесть теперь в твоей неделе,

и все они — среда, и что тебе — хана.

Взморье

У моря — на краю ливонского пространства,

где плачут корабли в порту, а воздух — сер,

где шпили и кресты соборов христианских

и строги и стройны — на западный манер,

где трудно быть собой, где снятся как впервые

заученные сны, где хочется любить —

у моря, где всегда молчат сторожевые

рефлексы и легко невежею прослыть,

где русские слова и русский дух — вне строя

чужого языка и чуждых нам химер,

где дамы и дома заморского покроя —

иного бытия мучительный пример

для скифа-степняка, для варвара, мужлана

в штанах и с бородой, и — голодом в очах;

у моря — где звенят граненные стаканы,

и старые друзья пируют при свечах:

там томная волна камням щекочет нервы,

и берег янтарем сияет по утру,

там — то ли рыбаки, то ли жрецы Минервы,

неспешно чинят сеть у моря — на ветру,

там чайки спор ведут, волнам и ветру вторя,

их спор замысловат, но главный смысл в том,

что постоянства нет, не может быть — у моря

и в лучшем из миров, в котором мы живем,

что невозможно здесь сердец соединение,

что души, словно две заблудшие строки,

сольются лишь на миг, когда душебиение

вдруг совпадет с простым движением руки

у моря под луной… Дай Бог его окончить

и разорвать сухой, но сумрачный рассвет!

У берега земля становится все тоньше,

а там, где горизонт, ее уж вовсе нет.