Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Дневник паломника

Протоиерею Константину Смирнову, моему духовному наставнику

Пролог

Остаток дней, отпущенных мне Богом,

я проведу в молитвенном служении.

Устав любить и яростно и много,

замкну уста, смирю воображение.

Волнуясь перед дальнею дорогой,

душа дрожит в беззвучном напряжении,

и, восхищенный в райские чертоги,

трепещет ум в святом недоумении.

Исторгнет город из утробы гулкой

мои шаги ночные по планете,

и словно из таинственной шкатулки

возникнет музыка, беспечная, как ветер,

когда в упрек моей лукавой лире,

я обращусь к божественной псалтири.

 

Иудейская пустыня

Живут в хибарах шатких бедуины.

Пасется скот. Жара и духота.

Что обрету, пройдя через пустыню,

тропой неторною Великого поста?

Я из души сомнения не выну,

в неверии скривив свои уста,

я в раны Человеческому Сыну

трепещущие не вложу перста!

Так думал путник, солнцем утомленный,

паломник тщетный, истины истец,

пустыней Иудейской упоенный:

своих соблазнов и страстей творец.

Но кто заставил странника отринуть

все царства мира, и идти в пустыню?

Мертвое море

Здесь предки наши веселились,

блудили, ссорились, женились,

молились даже иногда!

Теперь здесь мертвая вода.

Рожали, старились, глумились

над целомудрием, стремились

к деньгам и славе — как всегда.

Теперь здесь мертвая вода.

Как мерзок этот запах серный:

пропитан воздух злом и скверной,

и моря неподвижна гладь.

Что ж, морю есть кого скрывать.

Туристам весело, наверное,

тела и души здесь купать.

Иудея

Магнолии, инжир (по-русски — смоква),

сухая пыль, под солнцем — золотая,

и в небе удивительно высоком

и темно-синем — птицы не летают,

и нет собак, лишь на камнях зевают

коты — подраться не с кем, одиноко

бредет хасид и что-то причитает

себе под нос с волнением пророка.

Так я постиг — неявно и впервые

Святую землю: и дворцы, и храмы,

и аскетичные скупые панорамы

пустыни Иудейской, и живые

глаза арабов, грустные — евреев,

и южно-русские у женщин Иудеи.

Гора Мегиддо

Зарос травою древний бастион,

окрестный дол — прекрасен, но сакрален:

он для войны и смерти идеален —

метафизический военный полигон.

Ни крестоносцы, ни Наполеон,

ни Салладин — его не миновали,

здесь римляне и турки воевали,

и с хананеями сражался фараон.

Солдатской кровью щедро орошен

Армагеддон — конкретен и реален:

из века в век здесь в битвах погибали

войска — за легионом легион.

Невидимого солнца свет — печален,

когда над этим местом блещет он.

Иордан

Здесь я скиф, и везде — северянин,

здесь не рай, но от счастья я пьян:

я смываю грехи в Иордане —

выйдет из берегов Иордан!

Здесь родился я осенью ранней,

здесь умру я весною — в нисан,

и омоют меня в Иордане,

и обнимет меня Иордан.

Всё, что есть у меня за душою,

в этих водах я не утаю,

от проказы и грязи отмою

в Иордане я душу мою.

Слава Богу за боль и страдания,

и за эту купель — в Иордане!

Назарет

На заре я вижу древний Назарет,

здесь пророки не в чести — им чести нет:

то поймают и камнями их забьют,

то столкнут с обрыва в пропасть, то распнут.

Иудеям не к лицу Фаворский свет,

ни к чему беседы с Богом — тет-а-тет,

а пророки — не по правилам живут:

всем дерзят и к покаянию зовут.

Местный книжник в синагоге — строг и сед,

доказал, что на пророков есть запрет,

что немилостив к фантазиям Талмуд,

и отечество пророки не спасут.

На заре я вижу пыльный Назарет,

там по улицам мессию волокут.

Капернаум

Над Галилейским морем ветерок

порхал приветливо, едва воды касаясь.

Я брел вдоль берега в толпе, и мне казалось,

что я уже апостол и пророк.

Но по водам бы я пойти не смог!

Бреду по жизни, помощи чураясь,

от Божиих объятий отвращаясь —

куда уж по водам?! Помилуй Бог!

Не омочив в воде усталых ног,

покинул я с толпою желтый берег,

но так и не осмелился поверить,

что я бы смог, что мне бы Бог помог!

Но знаю я теперь, по крайней мере,

что не апостол я и не пророк.

Кана Галилейская

Ты не привык к улыбкам светлым,

ты — слеп, и слеп твой поводырь,

зима в душе твоей — бесцветной,

как невозделанный пустырь.

В пределах Ветхого Завета

блуждаешь ты — и нищ, и сир,

а где-то — лето, праздник где-то,

друзей зовут на брачный пир.

Жених и ласков и приветлив —

предложит хлеб, вино и сыр.

Присядешь с краю, неприметный,

в пальто заношенном до дыр.

И вдруг прозреешь, ярким светом

внезапно озарится мир.

Кесария

Ликует кесарь — он непобедим:

народом и богами он любим,

он сеет мир огнем, мечом и словом,

он — просветитель ойкумены новой.

Велик и славен, и развратен Рим —

покоя нет ни мертвым, ни живым:

с идей и с тел срываются покровы,

любовь и честь караются сурово.

Языческий божок глотает дым

от жертвы, догорающей пред ним.

Вновь Колизей вопит многоголовый,

и снова крови требует. И — снова!

Сегодня кесарь весел и раскован:

уверен он, что власти нет над ним.

Гефсиманский сад

Я — просто путник, я хмельной прохожий

в Твоем саду — случайный гость извне.

Никто меня не ждет, и не тревожит

ничто — в ночной тревожной тишине.

Кровавый пот не проступил сквозь кожу,

и чаша, предназначенная мне,

ничем с Твоею, Господи, несхожа:

вино в ней крепкое, но вкусное вполне.

Я словно сплю, и этот сон, похожий

на жизнь чужую в призрачной стране,

когда-то должен кончиться! Но кто же

мне объяснит, что я живу во сне?

В рассветной дымке, вынув меч из ножен,

по саду римлянин промчался на коне.

Голгофа

Туристы в панамах мятых,

паписты в пыльных сутанах,

калеки, дельцы, солдаты,

политики и графоманы…

Народ, суетой объятый,

смешал языки и страны.

Сбиваются, как когда-то,

паломники — в караваны.

Торжественно, мощно, свято,

без пафоса, без обмана

над миром плывет набатом

молитва о христианах.

Голгофа. Христос распятый.

Терновый венец и раны.

Вифлеем

Отзвук древнего армянского распева,

словно ладан растворился в тишине.

Я смотрю на вифлеемский образ Девы:

Богоматерь улыбается ко мне.

Под рукой тепло от камня или древа,

на душе светло и горько, как во сне:

грустно мне, что я — паломник однодневный,

робкой тенью промелькнувший по стене.

Снег и звезды. Из окна своей квартиры

я увижу в небе яркий огонек:

зимним вечером над Северной Пальмирой

самолет летит куда-то на восток.

Там — из века в век, лобзая камень белый,

шелестит людской поток у Колыбели.

Иерусалим

Мне снился сон. Я неразлучен с ним.

Мне чудились прекрасные картины:

я поднимался в Иерусалим

под безупречным небом Палестины.

Не в крестный путь солдатами гоним,

оплеванный толпой, ревущей в спину:

«Распни Его, распни, великий Рим,

посмевшего назваться Божьим Сыном!»,

но добровольно выбирая крест,

тропинку, спутницу и жизни направление,

я поднимался в город, где воскрес

Господь и Бог мой, и мое спасение.

И думал я о вечности и Боге,

и краткости моей земной дороги.