Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Балканские этюды

Дакия

Давно я жду тепла. А за хребтом Карпатским

уже вполне весна: черемухи цветут,

и рдеют по церквам пасхальные лампадки,

и радостных румын колокола зовут.

Ах, Дакия — страна, пропитанная сладким

язычества дымком, твой нрав и ныне крут:

народ твой по сей день играет с Римом в прятки

и верует опять не так, как в Риме ждут.

И пусть Европа ты по праву, по повадкам,

и даже — языку, пусть манускрипты лгут

о склонности твоей к закону и порядку,

но сыновья твои иной устав блюдут.

Ты — Скифия Балкан, сарматская загадка,

цыганская латынь и православный труд.

Будапешт

О Будапеште я не думал даже, каюсь,

что он в ряду столиц настолько не любой,

что среди них он — истинный красавец,

омытый пенною дунайскою волной.

Имперский блеск, тоска и гордая усталость

в глазах его людей. Подвыпившей толпой

гуляют венгры — злые, им досталась

лишь спесь в наследство от империи дурной.

Кипит Дунай, зеленый, словно зависть,

река-аристократ с холопскою судьбой.

Как объяснил однажды мудрый Штраус

друзьям, подшучивая тонко над собой:

— Немного нужно выпить, чтоб казалось,

что наш Дунай, конечно, голубой.

Путеводитель по Македонии

Не рос здесь Александр Македонский,

но вырос муж моей подруги Саши,

здесь футболисты, в точности как наши,

играют в соккер северный — эстонский.

Здесь кофе варят так же по-пижонски,

как турки с греками — в песке, и очень даже

недурственный, снуют по редким пляжам

прелестницы из Брянска или Томска.

Растет здесь хлопок, рис, табак, потомство,

народ — непрост, но сажей лиц не мажет,

по пьянке в глаз без повода не вмажут,

но могут объегорить — по знакомству.

В горах ночами слышен топот конский,

зимой — дождит, и на дорогах — каша.

Афон

Нет, лучше в целом мире нет

таких небес, с такими зорями!

И гор таких, где синий свет

струится, словно реки горнии.

Парит над бездною аскет

и пьет восход глазами скорыми,

он истоптал за сотни лет

Афон тропинками — узорами.

Согбенный инок стар и сед,

но ищет он пути неторные:

солдатской поступью упорною

уходит в небо он — в рассвет.

Смотрю с тоской ему я вслед,

или с мечтою — иллюзорною.

Памятник в Подгорице

Не слышно дроби кастаньет

и с бубнами дела не спорятся,

лишь плачет старенький кларнет,

да флейта всхлипами позорится.

Парад ли? Похороны? Бред

из гениальных снов Кустурицы:

Москвой взлелеянный поэт

бредет по черногорской улице.

Он пел всю ночь. И местный свет

рукоплескал ему. Но горестно

он молвил: «Чтите, только — нет,

не ставьте памятник в Подгорице!»

Кларнет умолк — затих джаз-бэнд,

и бубны с флейтою не ссорятся.

На сербско-черногорской границе

Дышишь медом и томной горечью

мимолетной любви вне времени —

как цветок над каньоном Морача,

как березка в стихах Есенина.

Исидора, девочка скромная,

улыбнись мне очами серыми!

Улыбнись мне разлукой скорою

со страною твоей растерянной.

В Монтенегро все горы — черные,

в Монтенегро все жены — верные.

Пахнет вечер белградской чорбою

и — как будто весенней вербою.

С неба падают звезды скорбные —

бриллианты роскошной Сербии.

Београд

Эмигрировать можно в Америку

или, скажем, еще — в Абиссинию:

эмиграция — это истерика,

горы трупов, война и насилие.

Можно просто уехать — намеренно,

безобидно покинув Россию:

жить спокойно, как дома, размеренно,

без занозы в душе — ностальгии.

Там, куда я стремлюсь, мной проверено:

солнце, девы гуляют — нагие,

музыканты фальшивят уверенно,

распевая романсы чужие.

Над Дунаем темнеют на севере

небеса грозовые — тугие.

Убийство в Сараево

В эрцгерцога стрелял Гаврило Принцип.

Зачем? Неважно. Он пошел на принцип:

решил убить, и — нате вам! — убил,

тем самым кайзеру немало пособил.

В Европе стало шумно, как в зверинце:

визжали венгры, лаяли берлинцы,

французы грозно блеяли, бузил

надменный Лондон — от избытка сил.

Штыки надраены, на марше пехотинцы,

готовы к бою пушки и эсминцы,

горнист уже атаку протрубил.

За что несчастным сербам и боснийцам

больной юнец с глазами якобинца

так зло и изощренно отомстил?

Перед новой войной

Европе весело! Комедия в ролях

войной жестокой завтра обернется,

вино веселое нам кровью отрыгнется,

и мы крестами ляжем на полях

сражений будущих, своих вождей хуля

за шутовские пляски, им — зачтется,

что в гавань тихую Европа не вернется,

а сгинет в склочных бурях без руля.

Европа голого играет короля,

партер — сияет бриллиантами жулья.

Галерка верует, что здравый смысл проснется

в умах комедиантов, что прервется

безумный фарс — трагедия а ля

Армагеддон. А что ей остается?

Сербия

Святая Сербия — душа и смысл Балкан!

Лоза, цветущая назло Европе хмурой,

на римском темени — роскошная тонзура,

отвергшая султанов и Коран.

Из всех зависимых и принужденных стран,

припавших к роднику чужой культуры,

лишь Сербия ведет себя как дура,

отвергшая и Папу и Коран.

Стамбул и Рим. Акафист или сура —

какая разница? Не Богом выбор дан:

класть влево крест или зубрить Коран,

шаг влево — смерть, шаг вправо — ятаган!

Так и живет между грозой и бурей

святая Сербия — душа и смысл Балкан.