Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Ex libris

Михаилу Коновальчуку — поэту и библиофилу

Библиофил

Не хочу читать ни Кафку, ни Мольера,

мне плевать, зачем томится Фитцджеральд,

я сегодня утром томиком Флобера

запустил в сердцах в окошко наугад.

Проштампована реальность по размеру

и подшиты буквы в книгах к ряду ряд!

Я давно уже писателям не верю,

и давно уже поэтам я не рад.

Ты прости меня, душа моя, но Данте

нам не будет в эту ночь поводырем

по кругам земного рая, а Сервантес

нас не встретит с андалузскою зарей.

Но под вечер чей-то томик элегантный

я открою вновь — невольною рукой.

Ученик Петрарки

Мне снова жить твоим неясным звоном,

случайная метафора! Не чаю,

что впишешься изящно и резонно

в какой-нибудь сонет. Я опечален.

Мне снова быть в метафору влюбленным:

ночами мучаясь и дней не различая,

отыскивать в сонете утомленном

причину жить метафоре случайной.

О как люблю я этот монотонный

и томный сердца скрип, необычайный

самообман ума, и вдруг — законный,

порой безудержный, порой почти пасхальный

восторг души моей, ошеломленной

находкой верной, строчкой гениальной.

Беатриче и поэт

Ты — мой творец. Ты только мой. И точка.

Но я тебя не слышу много лет —

с тех пор, как из одной невзрачной строчки,

ты сотворил пленительный сонет.

И пусть с тобой не встретимся мы очно,

и пусть меня в реальном мире нет,

но буду ждать тебя я днем и ночью,

мой господин, мой бог и мой поэт.

Когда в моей душе забрезжил свет,

и я услышала тебя — твой голос сочный:

со мной ты ласков был и нежен очень.

Всю ночь любил — оттачивал сюжет

и украшал метафорою точной.

Потом — уснул. И наступил рассвет.

Букет печали

Я — Сирано, а ты — Роксана!

Про нас хотелось бы стихами,

но высохло перо Ростана —

мы справимся с поэмой сами.

То очарованный, то пьяный

тобою бредил я ночами.

Нет в красоте твоей изъяна,

в моей изысканности — хама.

Твоя любовь была как шалость,

моя к тебе — букет печали.

О как ты нежно восхищалась

моими страстными речами!

Но только милыми очами

лицо чужое отражалось.

Осень Дон-Жуана

Да, ты — мой грех! Ты — мой сладчайший грех,

почти изжитый и почти безвредный:

венец любви, конец мужских утех,

тревожный сон предутренний, бесследный.

Ты — моя совесть, право на успех

в духовной брани, благовест к обедне.

Ты — мой очаг. К тебе я изо всех

остатков сил стремлюсь из жизни бледной.

Ты — моя песня, лучшая из тех,

что были спеты сердцем моим медным,

прощальный крик мой — лебединый смех,

предсмертный хрип и вопль мой победный.

Да, ты — мой грех. Ты — мой последний грех.

Хмельного воздуха любви глоток — последний.

Читательница Бодлера

Прилегла на диван и открыла Бодлера

соблазнительный томик. Тебе ли не знать,

как изящны бывают пустые химеры,

как беспомощно души умеют страдать?

Прилегла на диван — без надежды и веры

в неизбежное чудо. Устала ли ждать,

или вечер сегодняшний, тусклый и серый,

заставляет тебя над стихами рыдать?

Город опиум курит — лица не видать

в желтоватом тумане: бензиновом, серном.

Зло цветут фонари над рекою вечерней,

только некого им для тебя освещать.

Прилегла на диван — без вина и без света,

чтоб остаться вдвоем с одиноким поэтом.

Прощание Экзюпери

Не держи меня, прочь улететь разреши,

отпусти меня в ночь, разлюбить поспеши!

Не развеешь ты ласковым словом кручину,

всё равно я тебя этой ночью покину.

Ты мой берег, ты — гавань для блудной души,

ты мой город ночной во враждебной глуши,

ты — оазис среди бесконечной пустыни,

ты мой смысл и цель, результат и причина.

Как мне жить без тебя — я еще не решил,

но уже отлюбил, отсмеял, засушил.

Я твой самый бессмысленный в мире мужчина,

я твой ветреный самый и самый любимый!

Я когда-то состарюсь, устану, остыну

и пойму, что предательство я совершил.

Полковник

Полковнику никто не пишет,

полковником никто не движет —

пустое сердце очерствело,

полковник мертв, живет лишь тело.

И Маркесу никто не пишет,

и Маркеса никто не слышит.

Шевелит Маркес омертвелым

мизинцем — как же постарел он.

Полковника не пишет Маркес — 

он не облизывает марку,

чтобы приклеить на конверт.

И он молчит определенно:

не ждет он больше почтальона —

ни писем, ни романов нет.

Макондо

Поселок пустынен и тих —

сиеста, полуденный отдых.

А к вечеру — топот и крик:

то цирк, то цыганские орды!

Седой колумбиец-старик

ведет нас по улочкам гордо,

искрится испанский язык,

пропитанный воздухом горным.

Когда-то ты жил среди них —

веселый и нищий, и горний.

Когда-то ты жил среди книг

в раю рукотворном и спорном.

Сто лет одиночества — миг

в Макондо твоем иллюзорном.

Степной волк

Мне холодно, но страха нет. Капризный

мой дух уснул. Он ныне слеп и глух

к вопросам смерти и любви, и жизни.

Нет ничего. Есть только спящий дух.

Живу в стране, покрытой снегом сизым,

где от морозов воздух мертв и сух,

где снами об утраченной отчизне

не беспокоится давно мой спящий дух.

Из памяти моей остывшей изгнан

веселый праздник запахов, и слух

отвык от песен — в мире неподвижном

нет ничего. Есть только спящий дух.

Я в небо темное смотрю без укоризны,

в ответ мне падает оттуда снежный пух.

Игра в бисер

Твоя игра, с которой началось

мое взросление — ума образование,

пленила душу мне, но не нашлось

в твоих мирах мне места и признания.

В моем дебюте что-то не сошлось:

во мне таланта нет и нет призвания

играть с тобой. Я не способен ложь

воспринимать как истинное знание.

Достаточно с меня самопознания!

Мне горе от ума — везде и сплошь

бесправное влачу существование:

я тварь дрожащая, я платяная вошь.

Я бесполезен. И в твоих исканиях

во мне соратника ты не приобретешь.

Старый Гантенбайн

В глазах твоих — сердечная мечта,

азартного кокетства суета,

в них мудрость Евы, страстность Магдалины,

в них святость матери и жажда быть любимой.

Твои глаза — зовут, но неспроста

от поцелуев не горят уста,

и я ищу предлог или причину,

чтоб другом быть тебе, но не мужчиной.

Я жизнь мою как книгу пролистал,

от этой книги я давно устал,

мои глаза — лишь глупостей витрина,

в них нет твоей любви неповторимой.

Я глух и холоден к тебе, я слеп и стар,

и одиночество мое непобедимо.

Экзистенциализм

Изгиб души и женственность руки

очерчены изысканно и тонко

в моих стихах. А что — мои стихи?

Любви моей красивые обломки.

Что мне любовь! Когда мой ум в тиски

реальности зажат, душа — в пеленки

ума укутана, а сердце от тоски

уже не бьется радостно и звонко.

Что мне стихи! Когда мои виски

седыми стали у почти ребенка,

когда, разорванная мною на куски,

остановилась жизнь, как кинопленка.

Нет ничего. Лишь вечные пески.

И ночь с одной отчаянной девчонкой.

Подражание Блоку

Я обреку тебя на будничность и верность,

и праздникам к нам в дом являться запрещу,

и, проявляя свой характер скверный,

тебя я в синем платье к другу не пущу.

Свои желания и похоти, наверное,

без колебаний и привычно укрощу:

останусь я с тобой — уныло нервным,

уныло милым, но измену не прощу.

Я отомщу тебе за ложь, я отомщу

за то, что у тебя я был не первым,

за то, что ты не дура и не стерва,

за то, что по тебе я не грущу.

И, оставаясь строгим и примерным,

я в робком взгляде ненависть ищу.

В. Я. Брюсову

Ночь. Кромешный ноябрь. Нева.

Город, спящий в тоске суицидной.

На бумажную плоскость слова

вывожу из пустыни безвидной.

Я наброшу на них покрова

лжи изысканной и благовидной.

Моя блудная страсть не нова,

и не скрыть мне порок очевидный.

На слова я имею права

первой ночи, и — опыт солидный.

Только утром болит голова

от моих развлечений постыдных.

И молчит, ни жива ни мертва,

моя совесть. Но совесть — не видно.

Рукописи не горят

Памяти Михаила Булгакова

Вот — мой роман. Оттиснут и оплачен.

Теперь я сам по векселям плачу:

я страстью лихорадочной охвачен —

мне бы молчать, а я писать хочу!

Весь мой азарт на пошлости растрачен,

мне собственный талант — не по плечу,

душа молчит — не ропщет и не плачет,

а я ее — бездарную — топчу.

Я был в аду — цветном, веселом, злачном,

где мишура, где пустота в парчу

облачена, где в смокингах судачат

за кофе бесы. Был — я не шучу.

Вот — мой талант: оттиснут и оплачен.

Я поминальную зажег над ним свечу.

Версификатор

Татьяне Калашниковой

Я расчетлив в эпитетах и кропотлив,

изощрен и галантен в метафорах емких.

Я с тобою, почти незнакомой девчонкой,

как с возлюбленной нежен. И даже игрив.

Но бесцелен мой труд! Не Шекспир я — Сизиф,

укрощенный разбойник с глазами ягненка,

всё катящий куда-то над пропастью звонкой

мертвый камень. И — падающий в обрыв.

Обреченный на рабство, о боли забыв,

собирая себя из кусков и обломков,

удивляюсь и плачу о том, что я жив,

что способен услышать твой голос негромкий.

Он так нежен и чист, словно голос ребенка.

Я настойчив по-прежнему, и — кропотлив.

Из записок лицеиста

Всё, что доступно мне, простому смертному

поэту, баловню прелестниц и искусств, —

свобода действия, богатство слов несметное,

сокровища изысканные чувств —

неведомо монархам, я поэтому

царям сочувствую. Не разомкнуть им уст

вне строгих норм и правил этикета:

дворец царя и холоден и пуст.

Поэт и царь — антонимы. Но пусть

докажет кто-нибудь, что справедливо это,

что им обоим не присуща грусть

и отвращение к бессмысленным запретам.

Царь не свободен петь на троне и в порфире,

а я — царить в его холодном мире.

Читаем Гоголя

Горит свеча неугасимая,

по строчкам двигается перст —

читаем Гоголя. Трусливая

душа трепещет — ад отверст.

Когда-то о любви просила ты,

звала меня из скорбных мест,

где спит, гордыней обессиленный,

мой блудный ум — и душу ест.

Открой же веки мои виевы

и за меня взгляни окрест!

Увижу я тебя — красивую:

манящий взгляд, зовущий жест.

Еще — в окошке небо синее,

еще — Псалтырь, икону, крест.

Есенин

Листая дни до воскресения

в календаре великопостном,

я бормочу под нос Есенина

стихи, поэмы, строчки просто.

Есенин — журавли осенние,

пылающая страсть подростка,

околица души, томление,

кабак, и мать на перекрестке.

Есенин — синь Руси безбрежная,

Есенин — это горечь нежная!

В устах, казалось бы, бродяги,

провинциала и стиляги,

и пьяницы, и скандалиста

звенело слово — серебристо.

Марине Цветаевой

Поэт всегда один. И быть

ему на инока похожим

отпущено по воле Божией:

страдать, юродствовать — творить.

Поэта — много. Не вместить

его ни смерду, ни вельможе:

поэта можно не любить,

но разлюбить его возможно

и так легко. Поэт не ждет

ни понимания, ни славы,

не ищет ни любви, ни права

любимым быть. Поэт бредет

по жизни, словно по пустыне,

совсем один — пока не сгинет.

Коктебель

Максу Потарину

Я был в гостях у мертвого поэта:

он мне поведал, что проходит лето,

слова давно и мрачны и бесцветны,

и песни все написаны и спеты.

Мы наслаждаемся теплом, вином, рассветом,

под солнцем щуримся и предлагаем свету

когда-то бывшие примером для атлетов

тела — не сибаритов, но эстетов.

О бабье лето! Море, пляж, штиблеты,

бикини юных, но чужих нимфеток,

с которыми я старчески кокетлив,

и Коктебель — забытый и отпетый.

Слова всё реже шелестят под ветром,

и больше нет вопросов без ответов.

Приговор

Памяти Николая Гумилева

Тускнеет серебро Серебряного века:

из слов незолотых, поступков непрямых

был соткан этот век. Закройте ему веки:

он умер от войны, безбожия, чумы!

И кончилась война. И началась потеха:

чужбина или — смерть во дворике тюрьмы.

Расстреливать легко. Во имя человека.

Нас убедили в том не худшие умы.

Расстрельный приговор, припорошенный снегом,

случайным палачом зачитан со смешком.

Взлетела в небеса, подхваченная эхом

от выстрела, душа — сентябрьским листком.

А на сырой земле Серебряного века

еще один поэт в грязи лежит ничком.

Соцреализм

О. Э. Мандельштаму

Мы живем, за собою не чуя вины,

наши лица от стойкого горя красны:

без страны и истории — из пустоты

мы бредем, за собою сжигая мосты.

Нам неведом восторг от тепла и весны,

нам не снятся давно безмятежные сны,

наши страхи привычны, банальны мечты,

наши страсти обычны, а песни просты.

По тюремным погостам чернеют кресты,

мы не ропщем, когда нам ломают хребты.

Поневоле мы праведны, словно скоты:

нам неведомы праздники — только посты.

О несчастная родина, ты нас прости

и покорную праведность нам отпусти!

Русская литература

Н. Ф. Жуковской

Смехом Гоголя, грустью Тютчева,

русской песни живыми звуками

и есенинской страстью жгучею

ты меня по ночам баюкала.

Болью лермонтовской измучила,

извела тургеневской скукою,

ты была мне за друга лучшего,

ты судьей была и порукою.

Ты читала мне сказки Пушкина,

ты молилась перед разлукою,

во вселенной моей игрушечной

ты и верой была и наукою.

Ты молчишь. И давно не слушает

князь Болконский Пьера Безухова.

Ex libris

Литература мне источник вдохновения —

в ней всё: и свет, и ложь, любовь и приключения,

и горести души, и сердца откровения,

и радость творчества, и смерть, и воскресение.

Но нет в ней главного — к лицу прикосновения

ласкающей руки, дрожащей от волнения,

и — глаз твоих, наполненных сомнением,

слезами радости и болью просветления.

Литература мне — лишь справочник томления

сердец и душ, взыскующих решения

неразрешаемой дилеммы бытия:

быть иль не быть, искать ли наслаждения

иль иноком остаться от рождения?

Всё так, всё обо мне! Но где же жизнь моя?