Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Песни о любви

Любимой моей Ирине — жене и другу

Посвящение

Что Судие скажу, когда преставлюсь

Ему — при свете трепетных свечей,

что предъявлю тогда и что представлю,

не устыдившись и не скрыв очей?

С чем я тебя, любимая, оставлю

на суд ценителей изысканных речей,

что изменю в тебе и что исправлю,

каких не пожелаю мелочей?

Что именно я вспоминать заставлю

из канувших событий и вещей

грядущего читателя, и чей

нескромный взгляд от искуса избавлю?

Что я в тебе перед потомками прославлю,

соавтор дней моих и свет моих ночей?

Старик

В тщете взыскуя истин неизбитых,

я прочитал немало умных книг,

и укротил Иисусовой молитвой

язвительный и грешный мой язык.

Но иногда, окончив ужин сытный,

люблю вздремнуть я в кресле, как старик,

чтоб погрузиться в мир полузабытый

веселой юности моей — на краткий миг.

Увижу — город, ливнями омытый,

и страсть в губах твоих полуоткрытых,

и нежный твой зеленоглазый лик.

Покажется мне злым и нарочитым

бумажных истин запах ядовитый,

вдыхать который я давно привык.

Свадебный портрет

В тот день шампанское лилось рекой,

и юноша в потрепанной одежде

свою невесту обнимал небрежно

уверенной хозяйскою рукой.

Светило (словно для тебя одной!)

искрилось, отражаясь в водах вешних,

и в небе одинокий Ангел нежный

парил над полноводною Невой.

И я уже не помню, в день какой

тебя последний раз я видел прежней:

бегущей по волнам в рассвет безбрежный

с распущенной каштановой косой.

И падал дождь, и веял ветер свежий,

и я бежал — веселый и босой.

Утренняя серенада

Коснулся солнца луч неторопливый

твоих полуприкрытых нежных век,

и дальше побежал — его забег

прервался на груди твоей стыдливо.

Ты в полудрему прячешься лениво,

но сон в глазах твоих уже померк:

погас фантомов яркий фейерверк,

иссяк источник образов блудливых.

Ты мне грозишь с улыбкой шаловливой

когда-нибудь остаться там навек —

в девичьих снах, где ты была счастливой,

где даже время замедляет бег!

Где ждет тебя любимый человек:

богатый, юный, добрый и красивый.

Книжная любовь

Вчера не узнал я тебя в незнакомых

порывистых жестах изящной руки,

в чарующем взмахе ресниц твоих темных

и в пальцах, сжимающих нервно виски.

Вчера я заметил в улыбке нескромной,

во взгляде надменном и полном тоски,

в движении губ, обнаженных и томных,

что мысли твои от меня далеки.

Вчера потерял я тебя в многотомных

любовных романах, где мысли легки,

где страсти внезапны, где толпы влюбленных

веками читают друг другу стихи.

Искать тебя в этих вселенных бездонных

пропащее дело: они — глубоки.

Сомнение

Достойна ты любви и восхищения —

нежна, заботлива, красива и умна,

твой взгляд лишен лукавого смущения,

и речь твоя изысканно скромна!

Но мне ли только, ангел мой, видна

краса твоя, и в томном наслаждении

один ли я, без отдыха и сна,

тобой любуюсь, Божие творение?

Безмерно распалив воображение,

я горькие плоды пожну сполна:

и ревностью и страстным исступлением

я душу вымотал, а мне она — нужна!

Развей же мои страхи и сомнения

в том, что ты мне примерная жена!

Мечтательница

Мне кажется, обман сквозит в твоих речах,

и скрытый вызов мне — в лукавом взгляде,

следы от поцелуев на твоих плечах

цветут фиалками невидимого сада.

И будто бы скромна улыбка на губах,

а ты вполне мила, и мне, конечно, рада,

но я ловлю порой в испуганных глазах

и сполохи вины, и дерзость, и браваду.

Но знать я не хочу о том, в каких садах

встречала ты рассвет, беспечная наяда,

и о ночной любви фиалковых следах

я думать не хочу. А впрочем, и не надо.

И, чтобы не писать скабрезности в стихах,

я просто отключу и ревность и досаду.

Предрассветный ноктюрн

Лишь стоит небесам стыдливо заалеть,

твой пылкий взор умрет в немой досаде,

что мы вполне в предутренней прохладе

посмели и смогли друг к другу охладеть.

Усталость с губ моих торопится стереть

твой робкий поцелуй — без страсти и помады,

но я не шевелюсь — хочу, как из засады,

тебя из темноты бесстрастно рассмотреть.

Желанием любви нам губ не отогреть,

но ты со мной нежна не протокола ради.

Роняешь невзначай, в глаза с улыбкой глядя,

что ни о чем ты днем не станешь сожалеть.

Ты до рассвета так пытаешься успеть

неловкую любовь, словно вину, загладить.

Хмельная молитва

Хотел бы я природу изменить мою,

чтобы тревоги сердце не терзали,

чтоб не было в душе моей печали,

и чтобы ум блаженствовал в раю.

Хотел бы стать тобой, которую пою

в молитвах — тайно, чтобы не украли,

чтоб цепь любви моей не разорвали,

что так давно и страстно я кую.

Наивен я — над пропастью стою

неведомой! Ах, если бы мы знали,

всю истину о тех, с кем слиться возжелали,

без колебаний бы смирили страсть свою!

И я остановлю поток моих желаний,

увидев дно любви в пустом стакане.

Ревность

Я больше не смогу тебя любить

как прежде — сухо, буднично, уныло:

мне ревность болью сердце отравила,

теперь его любовью не промыть.

Я не могу ни помнить, ни забыть

твоей улыбки — и чужой и милой,

и без тебя я не могу творить —

слова пусты, невзрачны и бескрылы.

Себя я принуждаю есть и пить

против желания, без вкуса, через силу,

чтоб ненароком тело не убить,

которое ты нежно так любила.

А сердце гонит злую боль по жилам

вместо любви. И — заставляет жить.

Свидание

Я протрезвею и отглажу брюки,

куплю цветы, изысканную брошь,

приду к тебе на сладостную муку,

но ты моих мучений не поймешь.

Мне скучно без тебя, но не со скуки,

от одиночества — предпочитаю ложь

веселой улицы, ее живые звуки,

твоим признаниям, цена которым — грош.

Я в будуарной не силен науке,

я по призванию бродяга и гаврош.

Предпочитаю ложь, но не разлуку,

пусть будет так, что ты меня найдешь.

Идешь навстречу мне, раскинув руки,

но как слепая мимо ты пройдешь.

Вальсы Шопена

Ты руки поднимешь и руки опустишь

на плечи мужские — легко и послушно,

и в сердце случайного друга впуская,

себя ты откроешь — от края до края.

Движение это ищу я подслушать,

чтоб ласковым смехом внезапно разрушить

реальность, которую не понимаю,

в которой я только тебя различаю.

Ты к вальсам от юности неравнодушна,

ты будто в пространстве плывешь безвоздушном —

немая, далекая, даже — чужая,

тебя я не слышу, но страстно желаю.

И мне не унять темперамент мой южный,

но против Шопена я — не возражаю.

Любовная шарада

Ложь прячется за словом элегантным,

и взглядом честным маскируется вина,

но вздохом неуместным и пикантным

ты выдаешь себя — ты влюблена.

Во времена Шекспира или Данте,

узнав, что с кем-то ты была нежна,

я пригласил бы Данте в секунданты,

а перед смертью выпил бы вина.

Я перед сном почитываю Канта,

и диалектику осилил я сполна,

служил актером и комедиантом —

и мне твоя шарада не страшна.

Рукоплещу тебе и твоему таланту:

ты влюблена — в меня, моя жена!

Замужняя Ассоль

Догадкам доверять я не рискую,

но слышу ясно — сердцем, а не ухом,

как ты, по алым парусам тоскуя,

томишься телом и страдаешь духом.

Стирая с губ своих любовь чужую,

к моим губам ты припадаешь сухо.

И я твои читаю поцелуи,

как вслух стихи. Не занимать мне слуха.

В них Мессалина подлая ликует,

в них плачет Ева над грехами глухо,

и дева целомудренно воркует,

и зло ворчит беззубая старуха.

Пройдут века, все принцы сгинут всуе —

ведь только я люблю тебя — любую.

Размолвка

Весь вечер ты мои грехи считала —

конечно, оказалось их немало,

меня ты описала без прикрас:

я негодяй и в профиль и анфас.

Но что скрываешь ты в глазах усталых,

о чем мечтаешь нежными устами,

куда спешишь уехать в поздний час,

с кем говоришь ты мысленно сейчас?

Не торопись, родная, не пристало

нам сгоряча желать чего попало,

и жить вчерне, не открывая глаз,

и бегать друг от друга всякий раз,

когда тошнит уже от ласки вялой,

и начинать сначала — не для нас.

Осеннее чаепитие

И снова — осень, за окошком роща

багряным светом светится опять,

мне крылья ветер северный полощет:

я птица южная — мне нужно улетать.

Ты отвернулась и рукою морщишь

крахмальной скатерти торжественную гладь.

Мне от молчания такого много горше,

чем от желания тобою обладать.

Я злюсь, почти кричу, но ты не ропщешь,

не возражаешь, чтобы не солгать:

молчать — и безопаснее и проще

о том, как ты меня устанешь ждать.

Прощальный чай остыл. Погасла роща.

И ты меня не стала провожать.

Разлука

Мне без тебя и дни — как ночи,

и радость горечью отравлена.

Мне без тебя бездарно очень

и тускло на душе оставленной.

Залив, закатом отороченный,

пустынен — корабли все в гавани.

Лишь ветер северо-восточный

упрямо ссорит волны с камнями.

Сижу на берегу, порочными

своими думами затравленный.

И нервы мозгом обесточены,

и тело без любви расслаблено.

А чайка гребни вод всклокоченных

крылом взрезает, словно саблею.

Женская правда

Ты говоришь мне, что уйти должна,

что нищетою жизнь перекорячена,

что моему таланту грош цена,

и дни мои на глупости растрачены.

Ты говоришь, что ты мне не нужна,

что векселя любви тобой оплачены,

что мне в острог дорога суждена,

тебе — судьба иная предназначена.

Ты говоришь как враг, а не жена,

слова бросаешь грубые и смачные:

что мне как мужу всё равно хана

и лучше бы я дал обет безбрачия!

Ты так бываешь мной раздражена,

когда пишу я песни неудачные.

Ангел тихий

Что сказать тебе, ангел тихий?

Я устал от предчувствий вздорных,

дней голодных, людей безликих

и друзей моих иллюзорных.

Что сказать тебе, ангел тихий?

Нищета — мой удел позорный.

В этом времени, злом и диком,

нас с тобою берут измором.

Ты кивнула в ответ и сникла,

только спицы в руках проворно

замелькали, как в битве пики:

утром будет мне свитер черный.

Мы с тобой к нищете привыкли,

но не стали мы ей покорны.

Скудный ужин

Уже не помню, сколько лет и зим

мы ужинаем без вина и хлеба,

а я служу стихи к тебе, как требы

по душам нашим — до сих пор живым.

Твой нежный взгляд, бескрылый серафим,

в тяжелой глубине ночного неба

ищу с тоской любовною, но где бы

ты ни мерцала, я не встречусь с ним.

И никогда, наверное, я не был

тебе так дорог и невыносим.

Ты куришь в темноте, табачный дым

твою галактику накрыл лиловым стеблем.

Скажи мне, ангел мой, зачем и с тем ли

ты промолчала столько лет и зим?

Лирический этюд

Ты погасла, сникла, притомилась,

ты сидишь с потухшей сигаретой

на скрипучем старом табурете,

словно жить внезапно разучилась.

В солнечном луче ты заблудилась:

так нетрудно заблудиться в свете

и в цветах! Сегодня мы — как дети,

что впервые взяли и влюбились!

Ты со мной бранилась и мирилась,

прочь гнала, любила на рассвете.

Мы с тобой зачем, скажи на милость,

столько лет играем в игры эти?

Кто сказал, что мы за всех в ответе,

у кого любить не получилось?

Старый альбом

Мы сидим, касаясь головами,

и сплетаем души, мысли, руки.

Я творю действительность словами,

составляя образы и звуки.

Вот — на этой дивной панораме

мы с тобою нежимся на юге.

Вот мы дома — тихо вечерами

слушаем, как воет в окна вьюга.

Вот мы на тропинке — с рюкзаками,

вот в автомобиле — с бывшим другом.

Вот мы возвращаемся из храма:

это было в день Святого Духа.

Я творю прошедшее стихами,

вспоминая образы и звуки.

Прогулка

Пусть сегодня пасмурно и сыро,

но мы выйдем на прогулку в сад,

где по травам, пахнущим имбирем,

озорной танцует листопад.

И октябрь, ветреный задира,

распылит в лицо нам сладкий яд

увядания растительного мира,

угасания, которому я рад.

И прогулка завершится пиром,

ты наденешь лучший свой наряд,

я настрою, как гитару, лиру

для моих осенних серенад.

За хмельным вином и терпким сыром

мы споем, как много лет назад.

Признание

Хорошему вину я знаю цену,

и — женщине моей, любимой столь

естественно, законно, непременно,

насколько мне моя вменяет роль.

Роль демиурга — в крошечной вселенной,

которую хоть иногда позволь

мне покидать и жить — обыкновенно,

употреблять еду и алкоголь.

Позволь мне быть сегодня откровенным,

с тобою, поседевшая Ассоль:

прости меня за то, что часто боль

тебе я причиняю вдохновенно,

за то, что стала несоленой соль

моей любви, годами усмиренной.

Записка на столе

Я все-таки хочу тебя любить,

по вечерам делить с тобою ужин,

и до утра твой голос нежный слушать,

рассвета ждать и душами дружить.

Потом вздремнуть, чтоб сутки разделить,

чтоб верный ход событий не нарушить,

а утром — на губах и на подушке

неуловимый запах твой ловить.

Мне сны свои так хочется забыть,

и новый день внезапно обнаружить,

и в утреннем кафе совсем ненужный,

но ароматный кофе молча пить.

И черкать на листках стихи. И жить.

И быть тебе любовником и мужем.

Песнь о любви

Я люблю тебя, радость моя! Я люблю

твои грустные губы и стан твой подвижный,

твои нежные руки, и пахнущий вишней

поцелуй поутру, пока я еще сплю.

Я себя не люблю, моя радость, терплю

извращенную память и опыт излишний,

но с восторгом забуду и дальних и ближних,

потому что тебя, моя радость, люблю!

Я любовью к тебе все грехи искуплю,

что накоплены были беспутною жизнью,

я отрекся давно от страстей моих книжных,

и нисколько об этом, поверь, не скорблю!

Если я оправдаюсь пред Богом Всевышним,

то лишь тем, что тебя, моя радость, люблю!