Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Записки горожанина

Максиму Потарину — поэту и горожанину

Софизмы

Газетный ум добьется оправдания

страстям и воплям, страхам и страданиям

абстрактных ближних. Бодрые мессии

любую глупость сделают красивой,

и совесть ее примет на ура,

и в ложном свете правда растворится,

чтобы никто не смог определиться,

куда идти, и что идти — пора.

И чем пошлее древняя игра

в добропорядочность лукавого пера,

тем больше клякс на складках одеяний

слепой Астреи. От благих желаний

в итоге толку — ноль, и не спасут

от «томагавков» пошлые заботы

ума о внешности. Тяжелый, впрочем, труд

для тех, кто занят внутренней работой.

 

Гимн мещанину

О томный плен — служение комфорту:

в отелях, в поездах, в аэропортах,

в унылых офисах, в борделях, в кабаках,

в метро, в гробу и на семи ветрах

всегда улыбчиво хитер и безупречен

великий флюгер — мудрый мещанин:

скупой любовник, щедрый семьянин,

сердечный друг и филантроп беспечный.

Но вряд ли скуку прелестью излечит

гламурный бес — душа моя перечит

влечениям изнеженных телес,

и я молюсь — и отступает бес,

и сладкий ужас сердце покидает,

и я ликую, что как будто жив,

что город утренний привычно суетлив,

что новый день недели наступает.

Утро в городе

Ночные гаснут фонари — светает

в осеннем городе. Душа еще летает

в иных мирах — отдельно от ума,

но всё отчетливей кургузые дома

в серебряном тумане проступают,

на окнах изморось — суровая весьма

в Санкт-Петербург торопится зима,

хотя ее никто не приглашает.

Подземка сонных горожан глотает —

они в вагонах душных постигают

вчерашний день — все тайны налицо

в глазах сограждан, но они страдают

с невозмутимостью восточных мудрецов,

чужие запахи безропотно вдыхают,

синхронно в такт движению кивают

и сдержанно молчат — лицо в лицо.

Сарказмы

Во смраде хижин и в тиши дворцов,

и в сером свете офисных плафонов,

и в золоте абстрактных миллионов,

и в жадных взглядах женщин и дельцов —

во всем сквозит тщеславная потуга

хоть кем-то быть, хоть чем-то обладать,

хоть в чем-то превзойти врага и — друга,

и чаще брать, и не всегда давать.

Устав завидовать, я стану раздавать

врагам пощечины — налево и направо,

и утверждать, что я имею право

друзьям ехидные вопросы задавать

с утра — пока я не успел устать,

и вредный ум особенно пытлив.

Я так привык — судить и осуждать,

над рукомойником лица не омочив.

Завтрак меланхолика

За скудным завтраком я тих и незлобив,

по заповеди ближних полюбив,

я кофе пью, но опыт наслаждения

меланхолическим отравлен настроением

и ощущением, что истекает срок

тепла и неги в темноте постели,

что дети слишком рано повзрослели,

познав нужду и бедность, и порок.

Вот и сегодня, глядя на восток,

искал я в небе черный лоскуток —

мертвящий росчерк журавлиной стаи.

Душа сопротивляется устало

грядущим холодам и неизбежной

кончине года — худо без добра!

Всё меньше золота и больше серебра

в холодном лике осени безбрежной.

Экономика любви

Я узнаю в твоей улыбке нежной

отважный ум, рискующий как прежде

мне доверять без страха и причин,

и без вопросов. Женщин и мужчин

теперь уже немногое сближает,

когда любить опасней, чем стяжать

любовь к себе. Зачать, но — не рожать

вселенная теперь предпочитает.

Так и со мной, когда ношу в душе

плоды, зачатые законно, но уже

по срокам непригодные к рождению,

и я выбрасываю их без сожаления.

Не жаждет перемен мой дух и не

стремится сердце чувствами делиться,

и до беспамятства нет повода напиться,

чтоб обнаружить истину в вине.

Рефлексия

Годами умудренный — я вполне

доволен скудным бытом, но вдвойне

собой доволен. Напитавшись светом,

душа мерцает ультрафиолетом,

но мертв мой зрак, и в поднятой брови

иронии не больше удивления.

Как нет свободы в ложном покаянии,

так нет любви в свободе от любви.

Хоть чем-нибудь меня ты удиви,

на шалость или дерзость вдохнови,

мой Петербург! Сюжетами пресыщен

капризный ум — и нужных слов не ищет,

мозги запудрены житейской суетой,

глаза замылены твоею красотой,

и верной ноты не берет мой голос,

и небо над Невою — раскололось.

Доказанная теорема

Я доказал, что сердце — это полюс

существования и непременной боли,

что нет вопроса «быть или не быть»,

а есть дилемма — ныть или любить.

Врагу такой не пожелаю доли,

когда не властно сердце над умом,

когда желания рассудочно крамольны

и ожидаемы в развитии своем.

Устал я от бессмысленных теорий

и от доказанных не мною теорем,

но я давно с реальностью не спорю

и уклоняюсь от высоких тем.

По вечерам смакую между тем

пороки старости уныло неизбежной,

и отыскав грехи в душе прилежной,

в слезах прощаюсь с ними насовсем.

Экзистенция лени

В уме набор банальных слов и схем,

печальный ряд безжизненных систем,

в которых истина опровергает смысл

самой себя, и безупречна мысль

перед эмоцией. Я взращиваю лень —

она во мне вполне национальна,

но я надеюсь — экзистенциально,

что гаснет за окном не Судный день.

Под сенью девушек в цвету трепещет тень

неверной музы — у нее сегодня с тем

соавторство, кто раньше похмелил,

кто меньше бил и щедро заплатил.

В саду октябрь золотит листву,

кого-то грабят, как в плохом кино,

узбек задумчиво под кленом пьет вино,

и мчится с воем поезд на Москву.

 

Октябрь

Холодный ветер тормошит Неву,

несет по улицам недобрую молву

и прочий мусор, транспаранты рвет,

свистит в щелях и рвется в дымоход.

«Аврора» стала мирным кораблем —

брелком безвременно распавшейся страны,

а в колыбелях теплых смотрят сны

праправнуки рожденных Октябрем.

Ночь. Улица. Фонарь. И мы вдвоем

с когда-то грозным мертвым кораблем

молчим, пришпиленные к невским берегам,

нам холодно и одиноко нам.

Мои друзья, мой славный компаньон,

мне льстят, но пить предпочитают врозь.

Я словно камень в мостовую врос,

стою как памятник — никчемен и смешон.

Предчувствие войны

Мой город спит, его тревожный сон

всегда о детях — и печален он:

его мальчишек убивают где-то

на том краю бессмысленного света.

Мой город спит. Сопит его гранит

и щелкает душа, как кастаньета.

И полуночный выстрел пистолета

в осеннем воздухе пронзительно висит.

Боюсь, что Клио выкинет кульбит,

что скоро рыжий всадник протрубит

мелодию войны. Лукавый демон

начнет игру: отчаявшийся демос

пойдет крушить еврейские дома,

но грабить будет русские квартиры.

Полковники пропьют свои мундиры,

и в бункерах от карт сойдут с ума.

 

Самосуд

Но, несомненно, есть моя вина,

в том, что не жажду получить сполна

за безответственность и трусость поколения,

за совершенные не мною преступления,

за жадность, скупость, мотовство и блуд,

за мертворожденность идей, неоткровенность

сердец, за неприкаянность и леность

умов и душ, за наш безумный труд

по разрушению эвклидовой вселенной:

царит разруха в воздухе осеннем,

и тянет гарью — запахом войны,

и запахи иные — неважны.

Исчезли звуки. Детских голосов

не слышно за окном и за стеною.

И тишина повисла над страною,

в ней тает цокот башенных часов.