Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Будни ортодокса

Илье, Ларисе и Кириллу — моим детям

Символ веры

Как жить во тьме смущенному уму,

не просвещенному евангельскою мощью,

способному лишь различать наощупь

возможный путь, неведомый ему?

Я не живу. Я погружен во тьму

страстей кромешных, страхов полуночных.

Где мой спаситель, друг мой и помощник,

кому мне верить и служить кому?

Стремясь покинуть скорбную тюрьму,

увидеть небо, солнечную площадь,

я жить готов и сдержанней и проще,

но мне на свет не выйти самому.

Я слышу зов сквозь каменную толщу:

— Служи и верь лишь Богу одному!

Надежда

Покоя не дает нам скорбная интрига

и будоражит кровь, и душит по ночам:

что наступает с тем, неотвратимым мигом,

в реальности иной, и будем ли мы там?

Надеемся в слезах, что меч Архистратига

нас, грешных, пощадит, что уготован нам

не вечный мрак, но свет, и в сокровенной Книге

найдется место вдруг и нашим именам.

И потому я рад терпеть благое иго:

на исповедь спешить, сражаясь по утрам

с томлением души, и крест мой и вериги

безропотно нести — ищу трудиться сам,

чтобы не быть чужим далеким небесам,

когда меня мой смертный час настигнет.

Любовь

Мятежный ум рождает лишь химеры,

слепому сердцу недоступна вера

в бессмертие. Чтоб в страхе не сгореть,

душа язычника не понимает смерть.

Любовь неведома упрямым суеверам:

в губительных страстях не зная меры,

не могут истинной любви они терпеть,

не ищут ближнего и дальнего жалеть.

Бог есть Любовь. Любовь животворяща:

она живет сама и всех живит,

она прощает и благодарит,

всё освящает, всех боготворит,

всем радуется и во всем — творит,

и без нее — мы лишь кимвал звенящий.

Законник

Законнику любовь в поступках — не указ:

он страж инструкций, правил и канонов:

его душе сухой — суббота в самый раз,

а воскресение, конечно, вне закона.

Законник строгий мне докажет без прикрас,

что я служу страстям и чаяньям нескромным,

что вырвать следует мой похотливый глаз,

что лучше быть слепым, чем бездуховным.

Но кто меня спасет от смерти в смертный час:

законник ли, что так суров к моим греховным

поступкам и словам, или мой Бог и Спас,

растерзанный распятием позорным?

Вочеловечившись и став одним из нас,

субботе даже Бог обязан быть покорным!

Выбор

И тьма и свет, сплетаясь непрестанно,

взаимодействуют в горячем сердце странно:

во мне монах соседствует с мужчиной —

и каждым я живу наполовину.

Мужчина требует побед — завоеваний,

монах — стремится к Богу постоянно.

И в этом раздвоении бесчинном

моих невзгод мне видится причина.

Капризной славою, увы, не осиянный

мужчина ходит злой и вечно пьяный,

монах, сжигая сердце и лучину,

в молитву погрузился как в пучину.

Меж ними я мечусь как окаянный,

не зная, чью возглавить половину.

Новый Агасфер

Ручей эмоций пересох, и я отныне

уже не пастырь им, теряя власть

над чувствами, бреду по Палестине

своей души, стараясь не упасть.

Что мне еще в рассудочной пустыне

доступно и сулит живую страсть,

на чем мой зрак внимательный застынет,

предмет наметив, чтоб потом украсть?

Во мне сломалась воля, как пружина

в часах старинных, — ключевая часть!

Но я, тупой инерцией гонимый,

пустое время продолжаю прясть.

Покорно жду, когда меня покинет

душа усталая, тогда я высплюсь всласть.

Исповедь

Оставив в пыли придорожной следы,

сойду с магистрали в глухую чащобу,

сорву землянику лесную — на пробу,

напьюсь из ручья родниковой воды.

Останутся в прошлом пустые труды,

любовь торопливая, зависть и злоба

к врагам и друзьям, одиночество сноба —

моей удивительной жизни плоды.

Разграбив свои и чужие сады,

я тщетно сражаюсь с капризной утробой:

на сладкую жизнь я полжизни угробил,

седых блудников пополняя ряды.

Как тихо в лесу! Только дятел подробно

кому-то строчит, что со мной нелады.

Жертва вечерняя

Настала тишина. Сердец не слышно стука

и крика совести, и шепота молитв.

В закатном небе самолет без звука

вне времени по памяти летит.

Меня тоска моя отпустит на поруки

к воспоминаниям, и совесть мне простит,

что я с друзьями добрыми в разлуке,

что сердце по любимым не болит.

Звезда вечерняя над городом царит

и падает в протянутые руки.

И чайка нервная над волнами кричит,

зовет меня восстать из сонной скуки.

Тревожный колокол ко всенощной звонит,

душе бессмертной предрекая муки.

Будни ортодокса

Понять бы почему, зачем и как

судьба мне посылает испытания:

силен ли я, умен или простак,

или — пустяк, и ни к чему терзания?

Быть может, не судьба, а лютый враг

меня бичует — вместо врачевания?

Впотьмах блуждает мой безумный зрак

и меркнет воспаленное сознание.

Молюсь и верю Богу — только так

избавлюсь я от боли и страдания!

Но отчего в глазах и в сердце мрак,

и безуспешны слезы и старания?

И эта ночь закончится — никак,

и отойдет в глубины мироздания.

Давидова Псалтирь

Трудись, душа, трудись! Тебе ли не известно,

как взращивает лень унылый блуд в умах.

Возделай мой удел на вотчине небесной,

грехи мои губя в Давидовых псалмах.

Остановись, душа! Нелепы, неуместны,

неправедны твои молитвы впопыхах:

ты сохнешь в мире лжи, ты тонешь в море лести,

ты чахнешь в пустоте — в бессмысленных словах.

Встряхнись, душа моя! К чему тебе без чести

порочную любовь стяжать в нескромных снах,

к чему восторг блудниц и рев шпаны окрестной,

когда почти истек песок в твоих часах?

Восстань, душа, проснись! Не погуби меня!

Давидова Псалтирь — твой распорядок дня.

Чистый понедельник

Дотянуть бы до Пасхи — дожить,

во грехах бы души не сложить,

не забыться бы — не заблудить,

не соврать, не украсть, не убить.

Не зарыть бы талант, не сгубить:

искру Божию не погасить

в бурных буднях бы — не утопить,

не продать, не проспать, не пропить.

Ум страстями бы не затравить,

душу — лестью бы не искривить:

не прощать бы себя, но простить

тех, кого не успел полюбить.

Сердце грубое бы не затворить

от пасхального света — и быть.

Великий пост

Как стать мне чистым перед Богом,

как вынуть грех из сердца вон?

В душе — лишь горечь и тревога,

и совести печальный звон.

Как мне найти в ночи дорогу

из мрака к свету? Где же он —

мой Ангел добрый и нестрогий,

надолго ль с ним я разлучен?

Одни вопросы — как их много!

Словно врагами окружен

грехами я, и жду подмоги —

надеждою вооружен.

Спешит помочь душе убогой

Андрея Критского канон!

Исцеление

Желания мои — ступени в пропасть ада,

и помыслам дурным один лишь сторож — страх.

Не выдержу, совру — и шумным камнепадом

обрушится мой мир у мира на глазах.

О мертвый дым греха! Наполнив душу ядом

сомнений и тревог, ты обращаешь в прах

плоды моих трудов и сладостность награды

за совершенство чувств и сдержанность в словах.

Коленопреклонен, стою полжизни кряду

с истерзанной душой моею на руках.

Ей горек, как полынь, и сладок, словно ладан,

отеческий укор в Давидовых псалмах.

И отступает боль — душа лекарству рада,

и я встречаю день с улыбкой на устах.

Притча

Иду — молодой и беспечный,

привычной чужою тропой:

сегодня закончится вечер

обычной гульбой и пальбой.

Бреду — нищетой искалеченный,

пропахший вином и виной,

порожний мешок мой заплечный,

как совесть, висит за спиной.

Когда, согрешив бесконечно

на небо и пред тобой,

вернусь я в родное отечество

забытой, но верной тропой,

я верю — ты выйдешь навстречу:

твой сын возвратился домой.