Юрий Макусинский • Записки горожанина

В наш замечательный век электронных коммуникаций и сетевого общения, когда литература превратилась в информацию, а поэты и писатели в поставщиков этой самой информации, когда пользователи глобальной сети узнают обо всех литературных новинках практически мгновенно, если, конечно, знают, что именно нужно найти и узнать, когда зачастую бывает трудно услышать именно голос автора, а не его электронную версию, я рискнул выставить на суд читателя, прогуливающегося по запутанным закоулкам и ячейкам сетевой ойкумены, мою книгу стихотворений «Записки горожанина» и сетевой сборник «Постный модернизм».

Искренне надеюсь и даже верю, что делаю незряшное дело, публикуя на сайте как новые стихи, так и уже изданную книгу, которая увидела свет в июне 2012 года благодаря издательскому дому «Коло» и которую можно приобрести у издательства в «бумажном» варианте.

Юрий Макусинский

Части речи

Светлой памяти Игоря Панова

Проекция

Безмолвие. Пространство без движения.

Во тьме из ничего — да будет свет!

И тотчас — яркий всплеск изображения,

словно проекция извне, отображение

иной реальности, включая звук и цвет.

Конфликт, событие, развитие, сюжет,

история, герой, грехопадение —

кинематограф. Или — сновидение.

Для тех, кто чудом приобрел билет

на этот фильм, и тени нет сомнения,

что безупречен он — как уравнение,

которое не требует решения,

а без вопроса ни к чему ответ.

Морфология

Нетварна мысль — реальности основа,

и плоть и кровь ее. В безвидной черноте

небытия животворит лишь Слово:

вначале — свет торжественно-бордовый,

затем — сияние в хрустальной чистоте

небесной тверди, следом — в пустоте

первоматерия резвится бестолково,

но, повинуясь царственному зову,

спешит оформиться, и в полной красоте

уже предстать перед Творцом готова.

Как драгоценности, мерцают в темноте

метафоры галактик — бирюзовых,

жемчужных, яхонтовых, в чудной пестроте

слепят гиперболы алмазами сверхновых,

горят эпитеты рубинами суровых

и мрачных карликов. В ритмичной суете

танцуют в рифму спаренные фразы —

двойные звезды: золотую фазу

сменить торопится янтарная, затем

настанет изумрудная… И — снова

сквозь решето вселенского покрова

польется золото божественных морфем.

Денница

В глубинах горестных, от злобы глух и нем,

сопит денница — гордый и капризный:

завистливый, холодный, мрачный призрак,

творец вражды, несчастий и проблем.

К словам примерив маски эвфемизмов

и в суть вещей вторгаясь беспардонно,

он опошляет свет первичной жизни,

и — сеет ложь. Скучна и монотонна

его вселенная — мертвящая харизма

ничтожит сущности. Как линза или призма,

он пропускает сквозь себя фотоны

Первоисточника, но — искажает тоны

и отравляет гордым пессимизмом.

Владыка тьмы кромешной и бездонной

своих клевретов строит легионы,

плетет интриги, духов совращает

с путей небесных, души обольщает

фальшивой лестью, щедростью фантомной,

иллюзиями сладкими — и томной

изысканною ложью убивает.

Часть речи

Вот — человек: часть речи, часть планеты,

от праха — прах, трепещущая тварь,

не свет, но соткан из живого света —

дух во плоти, финальный смысл сюжета,

венец творения, творений господарь.

Школяр прилежный! Тайны и секреты

устройства духов, тварей и предметов

он по слогам читает, как букварь.

Имен и смыслов собственный словарь

творит с усердием. Отеческое вето

однажды с легкостью, по подлому совету,

нарушит любознательный дикарь.

Когда из любопытства плод запретный

вкушал Адам, сомнения презрев,

к чему стремился он, на что конкретно

растратил Вечность — смертью умерев?

Еще живой, но неизбежно смертный,

он скрылся от стыда в тени дерев,

и зов отеческий растаял, отзвенев

в прозрачном воздухе Эдема — безответный.

Пустыня

Равнина. Плоскость. Тусклый и инертный

клубится воздух, словно прогорев

до самых атомов. В тумане предрассветном

мелькнула тень в движении балетном,

клыки оскалила и рыкнула как лев.

Как пассажир — хмельной и безбилетный,

в худом пальто и стоптанных штиблетах,

отстав от поезда, рыдаю — озверев

от безысходности, но мой тоскливый рев

немедля гаснет в сумраке бесцветном.

Равнина. Плоскость. Серый, трафаретный,

скупой ландшафт — пустынная страна.

Я — заблудился. Я пытаюсь тщетно

судить и мыслить здраво и предметно,

но мне предметов сущность не ясна.

Равнина, плоскость, сумрак, тишина,

желания — невнятны и дискретны,

попутчики — лукаво неприметны,

и цель движения в тумане не видна.

Среда обитания

Так и живу: отверженный, бездетный,

не помнящий родства и не согретый

любовью ближнего — горячей и живой!

Но где же он и кто он — ближний мой?

В потоках слов безжизненных — газетных,

под слоем краски — в образах офсетных,

в колонках цифр статистики сухой,

в хаосе радио, во чреве голубой

теле-вселенной, в дебрях интернета

на мой вопрос я не найду ответа.

Равнина. Пошлость. Серая планета.

Все одинаковы. И, стало быть, любой

одномоментно мне и ближний и чужой:

любовь отмерена, спрессована в брикеты,

и продается — дело за ценой.

Я опьянен тоской ветхозаветной:

мне нестерпимо хочется домой —

в моем отечестве весна и много света,

и ждет меня к себе Спаситель мой!

Субботний вечер

Почти угас субботний день — седьмой:

в делах, заботах, склоках растворился.

Без сил в ночи беззвездной притаился

безмолвный мир, охваченный зимой.

Глаголы кончились, словарь мой истощился,

нет денег в принципе, и магазин закрылся,

и я — голодный, но пока живой —

едва до пыльного дивана дотащился.

В мозгу усталом бьется пульс тупой,

источник образов и генератор мысли

заглох без надобности, в тишине повисла

молитва, недочитанная мной.

Продукт реальности порочной и больной,

я — среднестатистический больной,

объект и потребитель лжи тактильной,

холоп рекламы броской и дебильной,

баран электоральный — заводной,

налоговая вошь в архиве пыльном,

я просто миф, казенный штамп чернильный.

Я оприходован и сдан по накладной

в утиль — на склад истории земной.

День восьмой

Равнина плоская уныло бесконечна,

плывут года над ней угрюмым цугом,

пустые дни сгорают скоротечно,

минуты торопливо — друг за другом —

сползают в Лету местную. За речкой

скрипучий поезд движется по кругу.

Вернет сполна нам, грешным, по заслугам

ограбленный, отравленный, отечный

и дряхлый мир, когда-то — безупречный.

И свежий ветер, образуя угол

между двумя событиями речи —

глаголом «жили» и наречием «беспечно»,

ворвется в наши души и лачуги

и огненным по нам пройдется плугом.

Настанет утро, и наступит вечный

воскресный день. И будет тихий вечер.

В хмельной прохладе над цветущим лугом

я полечу в восторженном испуге,

в саду весеннем предвкушая встречу

с моей любимою и юною подругой.

Беседа с другом

Равнина. Плоскость. Ночь. На окнах лед.

Тревожит сердце ветер в дымоходе,

и вьюга северная царствует в природе,

и время медленно, но верно вспять течет.

Мой лучший друг с улыбкою зовет

с ним разделить прогулку на восходе,

но он давно в иных мирах живет,

а я пока лишь грежу о свободе.

Иди, мой друг! Тебя зовет восход,

и поутру тепло в уютном доме,

и ты сбегаешь тропкою знакомой

к седому морю. И который год

возделываешь сердцем и мотыгой

удел свой, обходя за рядом ряд,

ты пробуешь незрелый виноград,

или сидишь задумчиво над книгой

в тени смоковницы — в глазах полузакрытых

нет ни греха, ни страсти, ни стыда.

Струится чистая холодная вода

в твоих ручьях, тобою же прорытых.

Эпилог

В холодном вакууме оставляя след,

струится время между «да» и «нет».

Взрываясь электрическим разрядом,

трепещет «может быть» в полураспаде.

Цветет галактик сказочный букет,

туманности клубятся, словно ладан.

Из бесконечной вереницы лет

плывут стада задумчивых планет,

и выступают, словно на параде,

из тьмы полки воинственных комет.

Я — не ахти какой искусствовед

и не дерзну, красивой фразы ради,

глаголить о художественной правде

и видеть то, чего в картине нет.

Я лишь надеждой робкою согрет,

лобзая образ в золотом окладе,

что места много у Творца в тетрадях,

что не исчерпан до конца сюжет,

и что внезапно не погаснет свет.